Главная » 2008 » Декабрь » 7 » 15. КАРАНТИН
20:40
15. КАРАНТИН
Уничтожение банды Углов не сделало большого шума в городе. О бойне под Урмутом
дважды упомянули в безликих новостях на местном телеканале, где-то между «семья
Хохлаковых поздравляет дорогую мамочку с днем рождения, желает ей здоровья, счастья»
и доморощенной рекламой мебельного салона «Парадиз». Сказали: «бандитская разборка»,
«персонал кафе не пострадал» и «ведется следствие».

О том, что операция не сошла нам с рук, мы узнали от библиотекаря Буркина. Совет
в тот раз заседал в Ижевске. Буркин поехал туда улаживать свои дела. Полной неожиданностью
для него был доклад представителя клана Шульги об урмутских событиях. Говорили
обыденно, без надрыва, дескать широнинская читальня провела несанкционированную
зачистку и никого об этом не предупредила. Кто-то в президиуме вспомнил, что
Буркин оказал нам помощь в сатисфакции, и его вынудили дать подписку о неразглашении.
Все это чрезвычайно встревожило Василия Андреевича. Он почуял опасность и,
нарушая закон, предупредил нас.

Поздно было гадать, откуда стало известно о наших бедах. Луцис высказал идею,
что среди обираемых Углами бомжей, возможно, таился соглядатай, который и донес
Шульге. Надо было опередить возможные штрафные санкции и самим доложить старосте
региона Терешникову об инциденте с Углами, выставив события в наиболее выгодном
свете. О гибели Оглоблина мы из предосторожности не сообщали Совету. Нам только
не хватало ревизоров и проверок.

Прием с повинной головой, которую меч не сечет, сработал, на первый взгляд,
безупречно. Нас нельзя было обвинить в преступном укрывательстве фактов. В
Совете отмахнулись, буркнули, что мы были обязаны оповестить их до «зачистки» на
водохранилище, а никак не после. На этом все и заглохло. Но успокоились мы, увы,
преждевременно.

Потом нагрянул вроде бы с пустячной инспекцией Ямбых. А на следующий день он,
исполненный важности, вдруг объявил, что читальня находится под домашним арестом.
Проблема, сначала не существовавшая для Совета, вдруг за сутки оказалась раздута
до угрожающих размеров трибунала. И что было самым трагичным – исчезнувший малой
песчинкой в житейском море читатель Оглоблин грозил обернуться камнем на шее
всех широнинцев. Заявлять о нем уже было поздно, оставалось лишь уповать, что
его не хватятся наши ревизоры.

Люди Ямбыха рыскали по городу несколько дней в поисках компромата и вроде бы
ничего не находили. Мы не хотели лишний раз дразнить шульгинского порученца и
старались выполнять его вздорные приказы не отлучаться из дому. За это время
Ямбых дважды связывался с нами.

Наконец, он в третий раз дал о себе знать: «Товарищ Вязинцев! – с ликующим
визгливым задором прокричало в трубке. – У меня важное сообщение. Соберите сегодня
вечером всю читальню!». Не понятно, куда клонил хитрый порученец. Вероятно, Ямбых
что-то разнюхал и теперь этим общим сбором он пытался вывести нас на чистую воду.
Тогда бы пришлось объяснять, куда подевался читатель Оглоблин. «Роман Иванович,
– осторожно предложил я, – может, не стоит всех тревожить? Давайте я Селиванову
позову и Дежнева. Это старейшие уважаемые читатели…»

Ямбых не спорил и назначил встречу на семь вечера.

«В конце концов, – успокаивал я себя остаток дня, – зачем ему нас пересчитывать?
Наверняка о широнинской читальне он знал понаслышке. Даже если бы его ознакомили
с коллективным фото читальни, вряд ли бы он запомнил каждого широнинца в лицо. –
Так думал я. – Ямбых здесь только разобраться, почему к нам прицепились
кавказские бандиты».

Тогда вечером и прозвучало колючее больничное слово «карантин».

– Для объективности нашей ревизии, – скупо пояснил Ямбых. – Кстати, у вас в
читальне имеются мобильники?

– Откуда, позвольте спросить? – с гордым неудовольствием произнесла Маргарита
Тихоновна. – Мы что, бизнесмены или воры какие-нибудь?!

– Да ладно вам… Двухтысячный год на дворе, – скривил губы Ямбых. – Мобила уже
давно не предмет роскоши…

– Но среднего достатка, – заключил Марат Андреевич. – Этим похвастать мы, увы,
не можем. А в чем проблема, товарищ Ямбых? Срочно понадобилась сотовая труба?

– Как раз нет, – Ямбых отмахнулся. – Карантин в первую очередь подразумевает
полную информационную блокаду…

– То есть?… – насторожился Марат Андреевич.

– Мы настаиваем, чтобы на период ревизии у вашей читальни были обрублены все
внешние контакты!

– Телефоны в домах отключить? – спросила Маргарита Тихоновна.

– К сожалению, это уже не выход. Вам предписывается покинуть город всей
читальней.

– И куда же нам податься?

– Туда, где вы будете изолированы. Об этом мы и должны договориться.

– Слушайте, Роман Иванович, – я встрял в беседу. – Это перебор. Мы не собираемся
мешать вашей работе. Зачем нас изолировать, мы же не желтушные… – я улыбнулся, но
Ямбых оставался хмур и сосредоточен.

– Широнинцы, не прикидывайтесь, будто вам не ясен смысл карантина! Думаете, мы
не догадываемся, кто предупредил вас о ревизии? А, товарищ Селиванова?

– В толк не возьму, о чем вы! – невозмутимо пожала плечами Маргарита Тихоновна.

– Да бросьте комедию ломать, – устало отмахнулся Ямбых. – Все вы понимаете…

Ветер дохнул стылым облетающим августом, взметнул занавески. Ямбых ладонью
прихлопнул к макушке вспорхнувшие на сквозняке сальные пряди. Из коротких
рукавов его несвежей рубашки потянуло удушливым потом, от которого не спасало
открытое настежь окно.

– А без карантина не обойтись? – попробовал уломать я порученца, но нарвался на
обратную реакцию.

– Вас что, угнетает невозможность секретничать? – Ямбых прицельно глянул на меня.
– Только сразу возникает нехороший вопрос, с кем и по какому поводу. Что прикажете
докладывать в Совет?!

– Да какие секреты, Роман Иванович! Всюду вам заговоры мерещатся, интриги. Это
чертовски неудобно. Товарищам на работу ездить нужно.

– Возьмете отпуска. За свой счет. Не маленькие, придется потерпеть. Тем более
всего на две недели.

– Слушайте, – не сдавалась Маргарита Тихоновна. – Вот я пожилой нездоровый
человек. А если мне плохо станет?…

– Товарищ Селиванова, кажется, не поняла всей серьезности момента, – изумился
Ямбых. – От результата моего расследования зависит дальнейшая судьба вашей читальни!
Это хоть ясно?!

– Я без врачебной помощи умереть могу!

– Раньше надо было соображать, а не разборки устраивать и на слабое здоровье
жаловаться.

– Наделили холуя полномочиями, – голос Маргариты Тихоновны задрожал от гнева, –
вот и катается в них, как пес в дерьме!

– Сделаем вид, что я не обиделся, – Ямбых равнодушно уставился в окно.

– Роман Иванович, – ухватился я за новую идею. – А давайте мы пересидим за
городом, у наших читательниц там частный дом. Место глухое, телефона нет, вполне
подходит для карантина…

Ямбых, все так же глядя вбок, выстучал пальцами на столе сумбурный марш.

– Хорошо, – сказал он после напускного раздумья. – Я пойду навстречу вашей просьбе.
С завтрашнего дня вы переселяетесь. Требования прежние: исключить контакты и поездки.
От души советую проявить сознательность, во избежание роковых неприятностей. –
Он взял со стола спичечный коробок, поддел ногтем спичку и зажал в зубах, как
папиросу.

– Нам дня не хватит, – сразу попросил я. – Давайте хотя бы к концу недели.

– В чем проблема? – Ямбых, скособочив оскаленный рот, ковырнул спичкой промеж
самоварных коронок.

Маргарита Тихоновна брезгливо отвернулась.

– Дело-то хлопотное, товарищ Ямбых, – торговался я. – Отпуск оформить, вещи
собрать, продуктов впрок закупить, транспорт организовать…

– У вас же был микроавтобус, если мне не изменяет память…

Пока я лихорадочно думал, что наплести, мол, продали «раф» за долги и на лечение
читателя Вырина…

Ямбых, по счастью, опередил мое нескладное вранье:

– Ладно, даю вам два дня. Но не больше.

Он записал адрес Возгляковых и простился, пообещав навестить нас.

ЗАСЫПАЛИСЬ

Потянулись тревожные дни. Хоть мы и бодрились, настроение было подавленное. Дела
наши шли все хуже и хуже, точно со смертью Оглоблина кто-то поставил на широнинской
читальне большой чугунный крест.

Конечно, все понимали, почему Совет принял против нас столь крутые меры. Там не
просто знали о тайной помощи Буркина, а предвидели его благородный и опрометчивый
поступок, а затем использовали с максимальной выгодой. Буркин навредил себе, а
нас из соображений высшей предосторожности засадили под замок.

Никто не говорил о карантине. Наоборот, мы старались представить наше заключение
каникулами на загородной даче.

Хутор Возгляковых находился километрах в двух от ближайшего села. Кругом стояла
тишина, лишь по краям простроченная цокотом далеких электричек.

Небольшой дом оказался гостеприимным пристанищем. В двух комнатах разместились сами
сестры, Маргарита Тихоновна и Таня. Анна украдкой шепнула, что отведет мне и
Тане отдельную каморку под крышей, но я, честно говоря, постеснялся такого
открытого сожительства – это выглядело слишком вызывающе. Эту каморку мы отдали
Вырину – там был жесткий топчан, как раз подходящий его больной спине, а кушетку
снесли в сени, где расположился Тимофей Степанович. Там же нашлось место раскладушке
– на ней спал Марат Андреевич.

Кручина, Иевлев и Сухарев ночевали в бане, я и Луцис – на сеновале. Анна выдала
нам ватники и старое драповое пальто покойной Марии Антоновны – ночи уже были
студеными.

Хозяйство Возгляковых было обветшалым и требовало ремонта, так что работы
хватило всем. Мы укрепили сваи в навесе для мотоцикла, переложили на крыше шифер,
починили крыльцо, выкрасили ставни, подправили забор, а в бане выпревшие полки
заменили новыми.

Когда-то Возгляковы держали двух коров. После смерти Марии Антоновны скотину
продали. Из дворовой живности, не считая собак, имелись только необременительные
куры. Бывший коровник мы преобразовали в дровяной склад, а Иевлев и Луцис за
пару дней набили его дровами под самую крышу. Таня и сестры выбелили погреб, а
Маргарита Тихоновна наварила в большом медном тазу сливового повидла.

К концу недели в доме все было переделано. Оставался один досуг. По вечерам
читальня разбивалась на компании по интересам. Тимофей Степанович чинно выуживал
из холщового мешочка крошечные бочонки, звучно называя номера, а Маргарита Тихоновна,
Анна, Светлана и Вероника покрывали пуговицами совпадающие цифры на картонках
лото. За их столом царило безудержное детское веселье.

Гриша выпотрошил шахматную доску с недостающими фигурами и, соорудив из смолы и
белого мякиша шашки, азартно резался в поддавки с Сухаревым. Поодаль Дежнев,
Кручина, Иевлев и Луцис расписывали пульку.

Мы с Таней, предоставленные друг другу, играли в саду в бадминтон. Воланчик, похожий
на дохлого воробья, всякий раз норовил застрять в коряжистых ветках горбатых
яблонь. Лыжной палкой я мутил плотную листву. Воланчик срывался вниз, а вместе с
ним на землю сыпалась недозревшая антоновка.

Закончилось все в один миг, скоропостижно и почти безболезненно, словно
хрустнувшая под местным наркозом кость. Шла вторая неделя нашего заключения, и
мы, убаюканные размеренной сельской жизнью, думали, что все обойдется.

В пятницу утром к хутору подкатил кортеж из четырех машин. Еще не громыхнуло под
кулачным ударом гулкое железо ворот, а во дворе зашлась тяжелым рваным лаем московская
сторожевая Найда, закружила вокруг будки, бренча долгой цепью. Вторя Найде,
оглоблинская Латка, точно штопор, вкрутила в небо заливистую волчью трель. И
только потом ворота перекатисто загудели.

Мы никого не ждали. Как-то позабылась причина, собравшая нас в доме Возгляковых.
Я спрятал под половицу стальной футляр с Книгой, вытащил клевец и побежал к
воротам. Там уже собрались Луцис, Сухарев, Кручина и Дежнев.

Грозный Иевлев, держа на отлете колун, спросил:

– Кого там черт принес?

– Свои, свои, – ответил знакомый голос. – Открывайте!

Мы отодвинули засов. Перед нами стоял Ямбых, за ним два его сотрудника, одинаковые,
как булыжники, чуть подальше тянул шею и напряженно улыбался похожий на гуся
Терешников в белой матерчатой кепке с пластиковым козырьком и выгоревшей надписью
«Феодосия». Маячившего возле машины худощавого пассажира я тоже узнал, несмотря
на увесистые, на пол-лица, дымчатые очки.

– Вадим Леонидович! – позвал Терешников. – Идите сюда, не бойтесь. Мы не дадим
вас в обиду…

И тогда я вспомнил Колесова, подставного покупателя из гореловской читальни.

– Разрешите? – сухо спросил Ямбых и, не дожидаясь приглашения, вошел. – Псы, надеюсь,
на привязи?

За ним, чуть косясь на наши топоры, следовала немногочисленная свита. Снаружи
возле машин остались человек десять охраны.

Терешников, небрежно обернувшись, бросил им:

– Ждите, мы скоро вернемся! И без глупостей, нам ничего не угрожает!

После чего с тревогой оценил, какой эффект произвели его слова на широнинцев.

– Настоящие головорезы, – лепетал он, тыча пальцем через плечо, – маньяки. Им и
Книги Ярости не надо… – бормотал он, подталкивая перед собой неуклюжего, будто
стреноженного, Колесова.

Они прошли через наш живой коридор и остановились посреди двора. Светлана,
намотав на руку будочную цепь, с трудом удерживала поднявшуюся на дыбы Найду. По
другую сторону Анна тянула поводок с беснующейся Латкой. Подоспели Таня, Вероника,
Маргарита Тихоновна и Тимофей Степанович. Мощные собаки и оружие создавали
утешительное ощущение, что незваные гости находятся у нас под конвоем.

– Вадим Леонидович, – не удержался Сухарев. – Как здоровьечко? Квартирку-то
брать будете или нет?

Тимофей Степанович восхищенно цыкнул:

– Живой, гнида!

Колесов болезненно вздрогнул и сказал, старательно глядя на ботинки:

– Товарищ Терешников, мне бы очень хотелось отсюда побыстрее уйти.

– Уйдете. Но не раньше, чем выполните свое задание! – оборвал его Ямбых, а затем
обратился ко мне: – Здесь все ваши читатели? Да?

Я кивнул, предчувствуя катастрофу.

Ямбых, как муха, посучил сухими шелестящими ладонями.

– Ну, а вы что скажете? – спросил он у Колесова.

– Давайте, Вадим Леонидович, не робейте, – подбодрил того Терешников.

Колесов короткими пугливыми взглядами сосчитал нас:

– Одного не хватает… Водилы.

Я почувствовал, как ударила в щеки кровь, виски предательски вспыхнули и потекли.

– Так-так… – Ямбых ухмыльнулся. – Не вспомните, случайно, фамилию водителя?

Вадим Леонидович замялся, проворно оттопырил ворот пиджака, полез в карман.

– Оглоблин Федор Александрович, – прочел он по бумажке. – Пятьдесят шестого года
рождения… А теперь можно?

– Идите-идите, – позволил Ямбых. – Товарищ Терешников, сопроводите. А у нас с
широнинской читальней будет отдельный разговор.

– Надолго? – спросил Терешников, пятясь к выходу. За ним шаг в шаг отступал
Колесов.

– Посмотрим… – Ямбых улыбнулся нашим потерянным лицам. – Ну, и куда вы подевали
вашего читателя? Съели?

– Никуда мы его не девали, – сказала Маргарита Тихоновна. – Товарищ Оглоблин
здесь, с нами… Просто нас раздражало присутствие тех двоих клоунов, – она указала
на лязгнувшую за Терешниковым дверь.

– Что вы мне голову морочите?! Что за херня?! – вспылил вдруг Ямбых.

– Оглоблин здесь, – подтвердила Маргарита Тихоновна, – он не может подойти.

– Почему? Заболел? Ранен?

– Я сейчас вам все объясню. Пойдемте, – поманила она. – Это рядом, в саду.

Растерянный Ямбых и его спутники двинулись за ней. Я понял, что она собирается
им показать. Мы подошли к чугунному кресту под яблоней.

– Вот, – указала Маргарита Тихоновна.

– Ага, значит, все-таки умер! – облегченно выдохнул Ямбых. – Слава тебе, Господи!
– И, чуть смутившись, добавил: – Я имею ввиду, дело прояснилось. Стало быть, это
его могила?

– Не совсем. Могилы нет. Только крест!

Ямбых торжествовал:

– И почему же вы с самого начала утаили от нас его смерть?

– Не хотелось лишний раз тревожить Совет, – сказал я. – Нам казалось, гибель
Оглоблина – это исключительно проблемы нашей читальни…

– И что же с ним произошло?

– Он погиб. Его застрелили бандиты…

– Те самые, что проявили повышенный интерес к вам…

Как все это напоминало шахматный разгром, когда одинокий король улепетывает с
клетки на клетку от озверевшего вражеского ферзя.

– Говорите, застрелили, – повздыхал Ямбых. – Печально, печально… У меня еще одна
неприятная новость. Нам придется эксгумировать труп.

– Нет смысла, – торопливо сказал я. – Тело сразу кремировали…

– Так говорите, в земле покоится урна? Причем неизвестно с чьим пеплом. Мило…

– Пепла тоже нет, – с тихой угрозой сказал Кручина. – И не могло быть. Нашего
товарища кремировали у меня в литейном цеху…

– В литейном цеху… – насмешливым эхом повторил Ямбых. – Кремировали… А давайте-ка
я расскажу вам, что было на самом деле. Он сбежал, этот ваш Оглоблин! – выпалил
Ямбых. – Сбежал! И не было никакой перестрелки. Читатель Оглоблин слинял от вас
по тем же мотивам, что и Шапиро! А вы для отвода глаз замочили десяток хачей,
чтобы потом на них списать очередного предателя… Впрочем, – он вдруг сбавил тон
и сказал почти дружелюбно, – возможно, в одном пункте я ошибаюсь. Я допускаю,
что именно сбежавший Оглоблин навел на вас банду…

Возражать и спорить было бессмысленно. Широнинская читальня засыпалась по всем
пунктам.

– Ну, благодарю за внимание, – Ямбых расплылся в поганой улыбке. – Как говорится,
концерт окончен…

«ДУМА О СТАЛИНСКОМ ФАРФОРЕ»

Ямбых и его люди уехали восвояси, нам оставалось ждать, что решит Совет. Перспективы
рисовались самые печальные: нарушение конспирации, побег читателя, сокрытие фактов,
угрожающих общей безопасности, несанкционированная операция по уничтожению
вероятных свидетелей – все это с избытком набегало на второе взыскание «А», за
которым маячили изъятие Книги и роспуск читальни.

В Совете пока не торопились с вердиктом. Спешить-то было некуда, широнинская
читальня и так была у них в руках. Выгадывались лишь сроки нанесения смертельного
удара.

С возвращением в город карантин не закончился, а принял иные тревожные масштабы.
Маргарита Тихоновна днями сидела у телефона, пытаясь вызвонить соседей. За полторы
недели мир вокруг нас вымер. Молчали читальни Буркина и Симонян. Никто не
поднимал трубки в Колонтайске. У Терешникова любезным говорком отзывался
безликий автоответчик: «Здравствуйте, вы дозвонились по номеру…».

Наступило летаргическое затишье. Окружающие меня люди вели себя словно они вдруг
выяснили, что уже давно и счастливо мертвы. Вот тогда мне снова сделалось неуютно
и страшно в широнинской читальне, как в те первые мои дни.

Что угодно – злость, страх, отчаяние не произвели бы на меня такого угнетающего
впечатления, как эта бледная суровая схима, саваном накрывшая читальню. Стали чужими
лица, похожие на могильные фотокарточки. Спокойные речи казались заупокойными,
все улыбались блаженным мученическим оскалом так, что хотелось хлестать по щекам,
чтобы они очнулись. Как никогда часто они перечитывали Книгу, будто торопились
вытравить настоящую жизнь вымышленным книжным фантомом.

Посуровел, замкнулся Марат Андреевич. Я не узнавал ни Луциса, ни Кручину. Какой-то
потусторонний огонь выжег их изнутри, а теперь вечными лампадками искрился в
расширенных зрачках. Загробная торжественность отдалила от меня даже Таню.
Заранее мертвая, она уже любила по-другому, издалека, точно присыпанная землей.

В этом ходячем кладбище единственно живой, эмоционально подвижной оставалась
смертельно больная Маргарита Тихоновна. Я-то был уверен, что она более других
будет подвержена состоянию восторженно-гибельного фанатизма. Наоборот, она стала
мягче, душевней.

– Ты, Алексей, ребят не чурайся, – кротко пожурила меня Маргарита Тихоновна. –
Ну какие они зомби? Выдумал тоже! – фыркнула она. – С чего ты решил, что они готовятся
к смерти? Как раз напротив, они хотят начитаться впрок… – тут Маргарита
Тихоновна вздохнула. – Разве можно насмотреться или наслушаться про запас? Плоть
воспоминаний эфемерна. Они, слабые организмы, чтобы не погибнуть, обязаны
присосаться к плотному телу. Книга Памяти – самый подходящий донор, мощный
бесперебойный генератор счастливого прошлого, пережитого рая. Разве может
угнаться за такой махиной слабая человеческая память? Ты же сам убедился!

– Маргарита Тихоновна, я не оспариваю достоинства этого феномена, но это же по
сути мираж.

– Хорош мираж! – она засмеялась. – Лучше оригинала будет! Ты сколько раз читал
Книгу? Четырежды? Вот… А ребята ее наизусть выучили! У тебя пока еще лишь твое собственное
натуральное прошлое, а у них уже два, причем одно – по-настоящему прекрасное. За
него и держатся. Только вот загвоздка: чтобы прошлое не поблекло, его нужно постоянно
подпитывать, то есть перечитывать Книгу. Лишиться ее – значит потерять навсегда
возможность погружаться в былое счастье, причем не просто вспоминать его, а
проживать заново, без чувственных потерь. Это дорогого стоит. Ребята сейчас
проходят своего рода психологический тест: готовы ли они умереть за Книгу…

Я набрался смелости:

– Маргарита Тихоновна, поймите меня правильно. Я буду предельно откровенен.
Книга – это, конечно, очень важно, но я чувствую, что не готов идти до конца… То
есть, мне кажется, что в крайнем случае я смогу и без Книги. Вполне вероятно, я
ошибаюсь, даже наверняка ошибаюсь, но у меня нет времени, чтобы с собой определиться.
Я от ответственности устал, я один побыть хочу…

Маргарита Тихоновна участливо помолчала. Я был рад, что она не удивилась и не
обиделась. Следующим утром я передал Книгу на попечение Луцису со словами, что у
меня небезопасно. Впрочем, широнинцам и не требовалось пояснений, мои просьбы
выполнялись беспрекословно. Всей читальней перевезли Книгу домой к Луцису.
Гордый оказанным доверием, он обещал беречь ее как зеницу ока.

За неделю одиночества я с отчаянием убедился, что возглавлять отряд смертников,
именуемый широнинской читальней, у меня нет ни малейшего желания. Бросить же этих
людей на произвол судьбы я тоже не мог. Что-то навсегда и прочно изменилось во
мне, и предательские мысли о побеге с первых шагов попадали в медвежий капкан
жгучего стыда. Так я, терзаясь жалостью, долгом и тревогой, тянул из чашки горклый
кофе, плющил один за другим в пепельнице окурки, и медленная сентябрьская муха
час за часом упрямо бодала стекло.

На седьмой день в дверь позвонили. Я прильнул к глазку. Круглая линза вытянула
глупым головастиком грузную немолодую женщину. Газовый платок съехал на затылок,
показывая седой пробор, через плечо поверх растянутой вязаной кофты висела пухлая
сумка. В руке женщина держала небольшой пакет. Выждав полминуты, она снова тягуче
приложилась к звонку.

Открывать я, разумеется, не собирался. Кто знает, зачем пожаловала сюда эта
особа и не примостился ли под дверью с ловким ножиком невидимый помощник.

Женщина еще потрезвонила, бессильно выругалась и принялась за соседей. С третьей
попытки ей повезло. Отозвался старческий голос: «Кто?»

– Галина Ивановна, это я – Валя! – крикнула женщина с сумкой. – Тут соседу вашему
бандероль, его дома нет. Можно, я вам оставлю?

Показалась старуха в обтрепанном халате:

– Ой, здравствуй, Валечка, здравствуй. А я вот думаю, пенсию-то вроде уже
приносила… Какая бандероль? – она любопытно потянулась за пакетом.

– Возьмете, да? – спросила почтальонша. – Вот спасибо… Ползком к вам на пятый
этаж добиралась, у меня ноги опухшие, вены черные вылезли, – она задрала длинную
юбку и продемонстрировала недуг, – еле хожу…

Под сочувственные старухины охи она достала квитанцию:

– Здесь распишитесь… А что новый-то жилец?

– Молодой… – прицелилась карандашом старуха. – Говорит, племянник, – она со значением
кивнула. – Тоже народ к себе водит…

– А старого-то, болтают, вроде как убили… – безразлично сказала почтальонша.

– Точно. Зарезали дружки-алкаши… – согласилась старуха и царапнула в квитанции.
– Почти год назад…

Это не было похоже на засаду. Я сжал в левой руке бритву и приоткрыл дверь, не
снимая цепочки. Если бы в проем полез человек, я полоснул бы его бритвой по глазам,
а затем выбил тело ногой.

Женщины оглянулись.

– О, проснулся! – почему-то обрадовалась почтальонша. – С добрым утром!

– Здрасьте, – сказал я и на всякий случай широко зевнул.

– Бандеролька вам. Вот Галину Ивановну прошу, – она указала на старуху, –
передайте, мол, соседу… – Почтальонша посмотрела на пакет, потом на меня. –
Вязинцев Алексей Владимирович?

– Да. Паспорт показать? – я спрятал бритву за спину и распахнул дверь.

– Это он, – охотно подтвердила старуха. – Вязинцев.

– Ну и слава те, Господи, – почтальонша сунула мне пакет и квитанцию.

На кухне я внимательно изучил небольшой легкий пакет. Загадочного отправителя звали
В. Г. От затертой фамилии остались последние три буквы – безликий унисекс «… нко».
Как ни напрягал я память, человека с инициалами «В. Г.» и украинской фамилией (какой-нибудь
Саенко), не вспомнил. Написанный чернилами на светло-коричневой оберточной
бумаге адрес также был размыт водой. В фиолетовых мазках угадывались то ли следы
пальца, то ли крупные дождевые капли.

Я не без волнения разорвал обертку и увидел книгу. На выцветшей голубой обложке
было оттиснуто строгим шрифтом: «Д. Громов», – а чуть ниже: «Дума о сталинском
фарфоре».

Подделка! Мне подбросили копию! Липкая холодная жуть окатила спину – уже
крадутся вдоль стен отборные спецназовцы Совета, их кованые сапоги не касаются
ступеней. Еще минута – и рухнет входная дверь. Быстрые молчаливые люди повалят
отступника на пол, скрутят руки, суровые приставы занесут в протокол изъятие
преступной фальшивки – они разоблачили переписчика! Теперь ничто не спасет
широнинскую читальню и незадачливого ее библиотекаря…

Я перевел дух и осмотрел книгу внимательней. «Дума о сталинском фарфоре»,
издательство «Радянський Письменник», 1956. Лимонные страницы в рыжих веснушках
казались нетронутыми. Печать была странно выпуклой. Подушечка пальца осязала каждое
слово, набранное разбухшим шрифтом.

Я изучил титульный лист. Редактор – В. Вилкова, худож. ред. – Е. Бургункер, техн.
ред. – Е. Макарова. Матерчатый корешок пахнул бумажной и лекарственной ветхостью,
рассохшейся книжной полкой. Ноздри чуть занемели от удушливой пыли. К листу
форзаца был подклеен вкладыш с крупной надписью: «ОПЕЧАТКИ. Стр. 96, строка 9 сн.
Напечатано „ушел“. Должно быть „нашел“. Стр. 167, строка 6 св. Напечатано „славные“.
Должно быть „славная“«.

Призрачный цокот сапог карателей сделался глуше. Это не могло быть очередной провокацией
Совета – так с пронзительной отчетливостью понял я. Жар догадки стиснул обручем
голову. «Дума о сталинском фарфоре» – мне были известны названия всех Книг
громовского мира, кроме этой. В моих руках была отнюдь не «липа», а всеми
разыскиваемая Книга Громова, та самая пресловутая Книга Смысла…

Первым лихорадочным побуждением было немедля вызвать широнинцев. Находка сулила
невиданные блага. Наверняка уникальной Книгой можно было бы навсегда откупиться
от Совета, вытребовать взамен вечную неприкосновенность!…

На полпути к телефону экзальтированный порыв совершенно угас, я свернул в комнату.
Меня трясло от нервного возбуждения. Я находился в каких-то трех часах от истины.
Тот, кто прислал мне Книгу, уже был первопроходцем. Но кто знал о нем и что
стоил его Смысл?!

Предчувствие избранности увлекло меня. Неясно, как долго пробудет Книга в
широнинской читальне, надо пользоваться моментом. Я не задумывался о том, что
чтение в одиночку могло обернуться роковыми последствиями. Долго не унималась
зрительная дрожь, глаза норовили соскользнуть с читаемой строки. Я выпил залпом
два стакана холодной воды. С остуженным нутром дело пошло на лад.

Дума была написана лиричным праздничным слогом, изобиловала внутренними
монологами, ритмизированными, как стихотворения в прозе. Бывший фронтовик,
красный директор Щербаков, мечтает возродить разрушенное войной производство на
старой фарфоровой фабрике. Неисправимый романтик, полный корчагинских идеалов,
он верит, что поднятая им фабрика будет снабжать первосортной посудой весь трудовой
мир. Он простой, честный человек. За напускной строгостью скрывается отзывчивая
и внимательная к людским нуждам душа, способная простить все, кроме трусости и
предательства.

Полемично с образом Щербакова выписан главный инженер Бережной. За его плечами
трудный опыт эвакуационных заводов. Он профессионал, в перестройке фабрики его
увлекает чисто технический аспект. Бережной отнюдь не мечтатель, он расчетлив,
прагматичен. Правота его часто формальна. К примеру, поступаясь удобствами
рабочего городка, Бережной выкраивает в бюджете больше средств для строительства,
но Щербаков ему справедливо говорит, что нельзя забывать о благоустройстве быта
рабочих, которые будут обслуживать фабрику. Бережной прознает об отрицательном
отношении к проекту Москвы. Он сразу отступается и задним числом пишет отчет о
бесперспективности восстановления фабрики. Щербаков же готов «хоть под суд идти»,
но доказать правильность проекта. Энтузиазм Щербакова побеждает и в Москве.
Кроме того, между Щербаковым и Бережным разгорается личный конфликт. Бережной
влюбляется в ту же девушку, что и директор, и когда обнаруживает, что Катя не
питает к нему никаких чувств, немедленно подает заявление об уходе. Строительство
же идет своим чередом. Рядом растет рабочий городок, в котором уже шумит культурная
жизнь…

Молодой художник Гордеев на собрании предлагает выпустить сервиз, украшенный
изображением Сталина. Все горячо поддерживают эту идею. И вот наступает
торжественный момент, когда художник выбирает из муфельной печи горячие капсюли
с посудой. Радостно несет он в контору готовые обожженные чашки с изображением
Сталина. Счастливыми улыбками встречают его Щербаков, Катя и новый главный
инженер Великанов…

Я уложился с чтением к вечеру и приготовился к откровению. Звонко тикало в
будильнике напряженное ожидание, но ничего удивительного не происходило со мной.
Я старательно гнал из головы всякий мысленный сор, чтобы он не потеснил пространство,
уготовленное Смыслу. Минута за минутой я поддерживал эту пустоту, пока туда по капле
не просочилась едкая досада.

Я нехотя признался себе, что Книга не подействовала. И читал я вроде бы
внимательно, не отвлекаясь на художественную сторону «Думы…». Может, был в Книге
внутренний скрытый дефект, потерянная страница, иначе зачем ее переслали в нашу
читальню? Я скрупулезно проверил нумерацию – все страницы были на месте. Оставался
небольшой шанс, что я снебрежничал и прозевал какую-нибудь строчку или абзац.

Тяжело, точно в меня залили тонну свинца, я поднялся с кровати. За жутким
разочарованием, где-то на задворках ума неожиданно сложилось словосочетание,
показавшееся мне абсурдным: «Неусыпаемая Псалтырь».

Просмотров: 654 | Добавил: SergLaFe | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]