Главная » 2008 » Декабрь » 7 » 14. «ТЕРЕМОК»
20:28
14. «ТЕРЕМОК»
От операции широнинцы меня отстранили по состоянию здоровья. Под этот же диагноз
попал и Вырин. Как ни обижался Луцис, его также не взяли – враги знали Дениса в
лицо. По той же причине отказались и от силовой помощи Сухарева – он часто бывал
у Маргариты Тихоновны и мог примелькаться Углам. Саша, Денис и я довольствовались
посильным участием в теоретической разработке засады.

За машинами Углов – старенькими «маздой» и «опелем» – была установлена постоянная
слежка. Мотоцикл Возгляковых и «раф» Оглоблина не выпускали Углов из виду и
выучили все их маршруты.

«Теремок» – летнее кафе на берегу Урмутского водохранилища – был местом
неживописным и тихим – песчаное подворье в обрамлении неухоженного кустарника. В
зимнем павильоне находилась кухня и десяток столиков, во дворе – беседки с двускатными
крышами на бревенчатых сваях – теремки, благодаря которым кафе получило свое
название. В последние годы «Теремок» часто менял хозяина. Нынешний владелец превратил
его в шашлычную. Работали там три человека – повар, помощник и официантка, она
же уборщица.

План был продуман до мельчайших деталей. За час до приезда Углов требовалось
обезвредить персонал. Роль повара брал на себя Кручина, ему ассистировали Оглоблин
и Анна Возглякова. Марат Андреевич и Таня стали семейной парой, заглянувшей на
дымок. Тимофей Степанович слонялся за изгородью, выискивая заранее разбросанные
бутылки. Иевлев за оградой орудовал лопатой, углубляя сточную канаву. Специально
для засады он изготовил десяток стальных шампуров, сам заточил острия и сделал
удобные рукоятки, как на толчковых ножах. Были отработаны всевозможные схемы на
все случаи, в зависимости от того, какой стол предпочтут враги. Кто же мог тогда
подумать, что этот выверенный план обернется страшной трагедией…

Едва Углы и их люди погрузились почему-то в три машины – к эскорту добавился «мерседес»
– и тронулись к водохранилищу, Сухарев из уличного автомата позвонил Маргарите
Тихоновне, сидящей на телефоне в медицинском пункте спасательной станции.
Снаружи у мотоцикла дежурила Светлана Возглякова. За несколько минут она
домчалась к «Теремку» с вестью – «боевая тревога».

Безмолвные фигуры в масках проникли в павильон и намертво скрутили повара, его
помощника и официантку. Кручина, Оглоблин и Анна надели фартуки и начали готовиться
к встрече.

Наиболее оптимальным был средний теремок, равно приближенный ко всем участникам
засады. Чтобы привлечь к нему врагов, все остальные столы были заставлены грязной
бумажной посудой в пятнах жира и кетчупа. Там загодя положили шампуры.

Посетителей оказалось девять, больше на одного, чем предполагалось. Но и такой
расклад был предусмотрен. Едва они завалили во двор, Оглоблин с гостеприимной
улыбкой потащил стул к средней беседке. Гогочущая свора расселась на боковых лавках,
по четыре с каждой стороны. Девятого гостя Углы посадили во главе стола. Как
выяснилось позже, это и был роковой человек Гирея, и «мерседес» принадлежал ему.

Братья Углы еще не успели заразиться осторожностью. Их удовлетворило радушное
объяснение, что хозяин выехал по делам, а прежний помощник и официантка уволены
за небрежность и взяты новые. Тут же старший Угол выслушал угодливые заверения
повара, что мясо самого наилучшего бараньего происхождения.

Метрах в двадцати, за зеленеющей оградой, в канаве махал лопатой работяга.
Кручина извинился за возможный шум и уныло сослался на санстанцию, потребовавшую
углубить и отвести от двора сточную канаву. Юркнувший во двор старик-бомж нацелился
на пустую бутылку, Кручина грозно шикнул на него, и старик, без добычи, покорно
убрался. Потом усердный повар занялся готовкой у мангала. Оглоблин принес минеральной
воды, виноградного сока, лаваш, нарезанных овощей, зелени и острую закуску из
баклажанов. Алкоголь гости принципиально не употребляли, но с удовольствием курили
удушливый гашиш.

Через двадцать минут подоспел шашлык. Кручина понес к столу пять порций, веером
зажав в правом кулаке сразу три шампура, а в левом – два. Рядом в цветном фартуке
вышагивал Оглоблин. Из его дымящихся кулаков вырастали еще четыре огромных
шампура, больше похожих на бандерильи.

Во двор забрела семейная пара, но Кручина сразу им крикнул:

– Заказной банкет, сегодня никого не обслуживаем! – и чарующе улыбнулся кавказскому
теремку.

Пара недоуменно топталась на месте. Старик-бомж проскользнул за их спинами,
подхватил бутылку и сунул в мешок.

Кручина строгим голосом повторил:

– Я же русским языком сказал: мы закрыты!

Анна, прибиравшая на соседнем столе, отложила тряпку и взяла в руку пустой
шампур. Иевлев уже не возился в канаве, а с лопатой на изготовку притаился за
кустами.

Кручина и Оглоблин подошли к столу. Все девять сидящих смотрели только на них, предвкушая
пищу.

– Приятного аппетита, – сказал ключевые слова Кручина.

В сидящего во главе стола бандита вонзилось одновременно три смертоносных жала.
Из спины его соседа слева выбились два острия, а на груди жир от мясных ломтей,
мешаясь с кровью, растекся по белой ткани рубахи. Еще двоих пронзили шампуры
Оглоблина. Перемахнувший через кусты Николай Тарасович рубил лопатой четвертого
– левая половина стола погибла в считанные секунды. Люди напротив даже не успели
отреагировать. Одного пырнула в шею своим шампуром Анна, второму подоспевший
Тимофей Степанович раскрошил кистенем затылок. Оставшихся крестовыми ударами
шашки приговорил Марат Андреевич.

Но кто мог подумать, что один из трех шампуров, которыми бил Кручина, попадет в
стол и затормозит другие два, и они погрузятся в тело недостаточно глубоко,
чтобы остановить жизнь. Раненый смог рвануть из-за пазухи пистолет и выстрелить.

Оглоблин упал. Из головы его спазматичными толчками на утоптанный песок хлестала
кровь. Взмахнул лопатой Иевлев, отсекая руку, сжимавшую пистолет. Зарычал Кручина,
вгоняя предательские шампуры, так что на груди врага сплющились в ком куски
дымящегося мяса.

Присевший на корточки Марат Андреевич перевернул уже мертвого Оглоблина:

– Погиб наш зеркальный тезка… Ушел за Ларионовым…

– К чему была эта игра в благородство? – горько спросил повисшую тишину Тимофей
Степанович.

– Лучше бы мы их отравили, – сказала Анна Возглякова. – Все их собачьи жизни не
стоили и одной его минуты…

С блеском начавшаяся операция была провалена. Смерть Оглоблина перечеркнула все.
Тимофей Степанович и Иевлев потащили Оглоблина к машине. Марат Андреевич и Таня
плескали из канистр на трупы. Чиркнула спичка, и сидящие за столом тела
вспыхнули смрадным бензиновым пламенем. На сваях теремка задрожала рваная сине-огненная
бахрома.

Врагов больше не было, но читальня вновь осиротела.

КРЕМАЦИЯ

Спросонья не угадал, что разбудило: телефон или будильник. Очнулся, словно после
обморока. В коридоре услышал шаги, легкое клацанье трубки, потом ахнувший голос
Вероники: «Мальчики, погиб Федор Александрович!»

Во рту сделалось солоно, будто я глотнул мутной крови. В комнату, медленный и
бледный, вошел Луцис:

– С Оглоблиным несчастье… – растерянно сказал он.

Показался в дверях Вырин:

– Ты не плачь, Вероника, – поспешно обернулся он в коридор. – Может, еще не
точно? Может, ранен?

– Марат Андреевич сказал – насмерть, – утерла слезу Вероника. – Его к нам повезли.
Теперь все Алексея ждут, чтобы он принял решение…

Горькие минуты переживала наша читальня. Обмытый и переодетый в гробовую одежду,
Оглоблин стыл на железной кровати покойной Марии Антоновны Возгляковой. А мы,
его товарищи, тихими голосами обсуждали кощунственные меры предосторожности,
требующие от нас немедленных действий. Оглоблин должен был навсегда исчезнуть,
пропасть без вести и никогда больше не найтись. Для приличия мы говорили о
похоронах, но на самом деле речь шла об утилизации. У Оглоблина не могло быть
могилы.

Мы кое-как расселись в маленькой гостиной Возгляковых – кто за круглым столом,
кто на древнем, с кожаной спинкой, диване, украшенном гобеленом с оленями и кружевной
паутиной салфеток. За окном стемнело. Три гнутых, похожих на коровьи рога,
плафона люстры желтели костяным светом.

Вокруг стола рыскала собака Оглоблина, дряхлая овчарка Латка, тянула черным носом
еще неуловимый запах покойника и выдыхала жалкий скулеж. Хоть Анна и растопила
маленькую, вросшую в стену «голландку», мне было холодно, точно я опустился в
сырой известняковый погреб.

Кто мог тогда предположить, что пуля, разбившая голову Оглоблина, убийственным
рикошетом ударит по всем широнинцам. Поначалу ситуация казалась хоть и трагичной,
но предельно ясной. Огнестрельная рана расставила все по местам: к нам по недоразумению
привязались чужаки, не имеющие никакого отношения к Книгам. Чтобы кровавые
события не всплыли ни в Совете, ни в милиции, надо было избавиться от
единственной улики, выдающей нашу причастность к бойне, – трупа Оглоблина.

Вставал вопрос, где и как хоронить Федора. Возгляковы намеревались в собственном
дворе, в шахте высохшего колодца. От этой идеи пришлось отказаться. Близкие
отношения Оглоблина с Анной не были секретом. Мы хорошо понимали чувства старшей
Возгляковой, и тем больнее прозвучали справедливые слова Марата Андреевича.

– Анюта, – сказал он, – вас наверняка видели вместе. Кто угодно, твои сослуживцы
или знакомые Федора. Нельзя исключить такой вариант, что к вам заявятся с
обыском. Если вы, не дай Бог, попадете под подозрение, милиция перероет тут все…

– И что же вы предлагаете? – с надрывом спрашивала Анна. – В кислоте Федора
растворить?! Расчленить и свиньям скормить?!

– Что ты говоришь! – Таня обняла подругу за плечи.

Маргарита Тихоновна в обсуждении участия не принимала, отмалчивалась в стороне.
Срок, когда-то отпущенный ей врачами, уже давно начал свой отсчет. Она осунулась,
вся волевая сосредоточенность была направлена внутрь, на пораженные метастазами
внутренности. Всякий раз поборов болевой приступ, она вытирала скомканным платком
со лба и висков лимонный пот, больше похожий на гной. Единожды встретившись с
ней глазами, я содрогнулся от скользящего взора, полного жалости и изношенной
бессильной любви, – Маргарита Тихоновна оглядывала поредевшую читальню и словно
видела на всех нас страшные приметы своего гибельного недуга. Нас оставалось
тринадцать…

– Я предлагаю Федора кремировать, – Кручина поднялся из-за стола, – у меня в
литейном, – хмуро пояснил он. – Опустим тело в вагранку. Там температура полторы
тысячи градусов, все сгорит без следа… А что? Красивые похороны, по-моему, –
сказал он и отвернулся. – Только спешить надо. Заканчивается вторая смена, если
выплавится весь чугун, вагранку остановят. А завтра воскресенье, придется еще
сутки ждать…

– И как ты себе это представляешь? – недоверчиво спросил Тимофей Степанович. – В
цеху же люди.

– Производство скромное. Одна вагранка на капитальном ремонте, вторую четыре
заливщика обслуживают и вагранщик. Я их отвлеку, – успокоил Игорь Валерьевич, –
найдется, о чем поговорить.

– А завальщик? – вспомнил я забытое со времен институтской практики слово.

– Да там такой дядя Яша, он уже давно поллитру раздавил и спит. А вот на третью
смену к одиннадцати придут выбивщики. Эти будут трезвые. Лучше поторопиться.

– Погоди, – не унимался Тимофей Степанович. – Я не соображу, как незаметно
доставить тело?…

– Через забор от нас – детский сад. У меня работяги шабашат, кресты кладбищенские
льют на продажу. Я, знаете, не возражаю, им семьи кормить надо, а зарплаты
мизерные, они же не воруют, по большому счету, из отходов делают… Вот… Отливки
за забор опускают на веревке в этот самый детский сад, и после смены подбирают…
А мы, стало быть, наоборот, занесем тело на территорию завода…

Вырин посмотрел на часы:

– Ребята, вообще-то без трех минут девять…

– Куда ехать-то?! – нервничала Светлана. – Ночью?

– Точно! – с отчаянием вторила Вероника. – Опоздали!

– Девочки, Аннушка, Светлана, Вероника, родные мои, – Таня мучительно вздохнула,
– ну, поймите наконец, погиб Федор, его не возвратишь! А хоронить надо!

– И еще… – Игорь Валерьевич чуть помедлил. – Всех взять не получится. Максимум
троих. Иначе группа будет слишком заметна. Сам я пойду на проходную.

Я почувствовал, что настал черед поставить в обсуждении категоричную точку и,
опережая протесты сестер, твердо сказал:

– Я согласен с Игорем Валерьевичем. Надо немедленно отправляться в путь. На
похороны поеду я, Иевлев и Дежнев. – Старшая Возглякова болезненно вздрогнула и
опустила голову. – У остальных есть минута проститься с Федором Александровичем…

Оглоблина на одеяле занесли в машину. За руль сел Иевлев, рядом Кручина, чтобы
указывать дорогу. Я пристроился в изголовье трупа, рядом с хмурым Маратом Андреевичем.

Печальная дорога заняла минут сорок. «Раф» остановился неподалеку от детского
сада. Уже совсем стемнело, и кусты, лезущие ветками сквозь клеточные дыры
заборной сетки, выглядели лохматыми черными тенями, вставшими на дыбы.
Дождавшись, когда на улице не будет ни единого прохожего, мы вылезли из машины.

Кручина шепнул: – Крайняя площадка слева. Спрячетесь за деревянным павильоном, я
вам свистну, – и зашагал по направлению к заводу.

Вдалеке послышались «Подмосковные вечера», исполняемые нестройными пьяными
голосами. Одеяло тут же перекочевало обратно в машину. Наконец, подгулявшая компания
удалилась. Марат Андреевич и Николай Тарасович снова вытащили Оглоблина. Он
закоченел до такого состояния, что тело можно было переносить в вертикальном
положении, под руки, как манекен, – это несколько упрощало нашу задачу. Стоячая
фигура издали походила на живого человека.

Мы проскользнули через калитку, быстро свернули по дорожке налево. Шаркающий
гравий сменился бесшумным асфальтом. Ветер мел из песочниц с обваленными бортами
скрипучий песок, точно корабельные снасти, скрипели качели. Я шел первым, а за
мной нагруженные мертвецом Дежнев и Иевлев.

За павильоном мы ждали условленного сигнала. Наконец раздался короткий, трижды
повторившийся свист. Иевлев осторожно перевалил Оглоблина через забор, а там Кручина
подхватил тело на руки. Затем перебрались и мы.

Глухая длинная стена – Игорь Валерьевич сказал, что это столовая, – и заросли
крапивы вперемежку с лопухами с обеих сторон укрывали нас. Мы крались вдоль забора
за магазином, лабораториями, котельной, потом вышли на аллею, ведущую к административному
корпусу. Там, у входа, высилась массивная конструкция в виде исполинского
перекрестья серпа и молота, на изгибе серпа крепилась Доска почета. Я почти
сразу увидел эмалевый овал с лицом Игоря Валерьевича. На фото он был лет на десять
моложе себя нынешнего, с чуть редеющей копной взлохмаченных волос.

Один за другим тянулись сборочный, механический, штамповочный цеха – высокие,
похожие на самолетные ангары кирпичные постройки, крытые дюралем.

– Который год простаивают, – пояснил Игорь Валерьевич. – Только наша литейка полноценно
и работает. Сколько ж народу уволили! Больше двух тысяч человек трудилось, а
теперь если пару сотен наберется, и то хорошо. Все запущено. Видите кусты – их
раньше, как пуделей, стригли, а теперь позарастало. На клумбах, помню, Ленина из
маргариток высаживали…

Чугунолитейный цех был самый удаленный. Первые несколько минут нашего пути над
крышами виднелись две черных трубы. Из одной в небо сизыми петлями уползал дым.

– Нормально, – ободрил нас Игорь Валерьевич, – не опоздали.

Мы остановились возле приоткрытых металлических ворот. Еще невидимое
пространство дышало звенящим гулом, стелился желтый дымящийся свет, тянуло теплым
кисловатым духом горелой земли.

– Подождите… – сказал Кручина и скрылся в цеху.

«Сережа, ну-ка сюда подойди!» – грозно прогудел его голос. «Привет высокому
начальству! – донеслось из гулких недр. – Случилось чего?» – «Случилось!»

Мне показалось, невидимого Сережу схватили за грудки.

«Я все понимаю! – рокотал Кручина. – Маленькая зарплата! Инфляция! Я же, бля, либерал!
Но кое с кем нельзя по-хорошему! Вы же, как свиньи, где спите, там и срете! Я
предупреждал, чтоб ты с этим пидарасом профкомовским не связывался! Предупреждал
или нет?! Что киваешь? В курсе, что сюда сейчас заявится Гаркуша?!» – «И че?» –
«Через плечо! Уголовное дело заведут! Обосрался?! Правильно! Здоровая реакция
организма!» – «Ну Игорь Валерьич! Мы же по-честному хотели! По правде!» – «Где
правда была, там хуй вырос…» – «Ну, Игорь Валерьич! – плаксиво взмолился Сережа.
– Я больше никогда! Землю жрать буду!» – «Говно! На завтрак, обед и полдник!
Быстро в лабораторию! И чтоб ни звука! Пока сам не позову…»

Через минуту Кручина высунулся наружу, прошептал нам:

– Заносите Федора…

Мы вошли под закопченные сумрачные своды. Пол в цеху казался земляным, только изредка
фрагментами чугунных плит просвечивало его прочное дно. Высились две черные,
упирающиеся в потолок колонны вагранок с прилепившимися к ним решетчатыми
террасами завалочных площадок. Внизу могильными рядами лежало десять форм,
хранящих оттиск креста – опрокинутое навзничь кладбище пустоты.

Игорь Валерьевич бросил взгляд на дальние двери, где, вероятно, скрылась работавшая
смена, и сделал подгоняющий знак рукой. Дежнев и Иевлев потащили Оглоблина к
вагранке. На крутой, почти отвесной лестнице для двоих было уже тесно. Иевлев в
одиночку занес труп на завалочную площадку. Следом поднялись мы.

Пылающий прямоугольный лаз топки дышал удушливым жаром. Гудело огненное марево,
такое яркое и пронзительное, что делалось больно глазам.

– А точно получится? – прошептал Марат Андреевич. – Вдруг забьется вагранка, ее
разберут по кирпичику и найдут кости или череп…

Мне тоже стало не по себе, хоть я понимал, что в шестистах литрах жидкого чугуна
растворится все.

– Исключено. Сгорит мгновенно…

Я и Дежнев поддерживали Оглоблина за ноги, направляли Иевлев и Кручина. Тело
нырком исчезло в пламени завалочного окна. Лишь столп поднятого жара плеснул по
нашим разгоряченным лицам. Запахло палеными тряпками и раскаленной сковородой.

– Что теперь? – спросил пересохшим горлом Марат Андреевич. – Уходим?

– Зачем? – удивился Игорь Валерьевич. – Теперь чугун разлить надо. Пойду этих
оболтусов позову…

Вскоре они вернулись. Первым вышагивал вагранщик Сережа, мужик лет тридцати с
румяным бабьим лицом, за ним вразнобой топали четыре заливщика, долговязые и
колеблющиеся как ковыль.

Сережа отирал скользкий пунцовый лоб рукавом и с обидой говорил Кручине:

– Мне одно не ясно, Игорь Валерьевич. Почему я крайний?!

Он понял, что гроза миновала, и давал волю оскорбленным чувствам. Заметив нас,
он осторожно кивнул: «Драсьте…» – и посмотрел на Кручину.

– Это со мной, – сказал тот.

– Ага… – безропотно согласился с объяснением Сережа.

Проходя мимо сваленных у стены мешков, он вдруг наклонился к одному и прокричал:

– Дядя Яша, а ну вставай! Все, пиздец тебе! Ты че наделал?! Вставай, говорю!

Мешок подскочил и оказался растрепанным мужичонкой:

– Чего?!

– Того! Ты завалку проспал!

Разбуженный дядя Яша кукольно похлопал угольными ресницами, кубарем скатился на
пол:

– И че теперь?!

– Через плечо! Вторую вагранку заморозил! Я начальство вызвал – видишь?! Как
теперь «козла» выбивать? Может, хером твоим? В тюрьму тебя посадят!

Дядя Яша жалостливо сморщил лоб, словно собирался заплакать. На вид ему было лет
пятьдесят, но маленькое испитое лицо оставалось детским, как у лилипута.

– Ладно, дядя Яша, пошутил я, – резко прекратил потеху Сережа и направился к
вагранке.

Дядя Яша беспомощно поморгал и снова повалился на мешки, уверенный, что жестокий
розыгрыш привиделся ему в алкогольном сне.

Сережа тем временем взял в руки багор и подступился к желобу.

– Один ковш у тебя экспроприирую… – предупредил Кручина.

Сережа опешил:

– Так у нас это… одни ж кресты заформованы!

– Ну и нормально. Я вот один крест и возьму.

– Это… ну… я не знаю… – потянул Сережа. – У нас заказ.

– Сережа, ты что? Страх потерял?

– Да хоть все заберите, Игорь Валерьевич! – разозлился вагранщик. Беззвучно
матерясь, он ткнул багром в летку. Из образовавшейся в глине дыры по желобу потек
оранжево-белый металл. Заливщики подняли ковш за приваренные рогачи и понесли к
опоке. Их место у желоба сразу заняла вторая пара.

Десятый ковш оказался последним, его разливали Кручина и Иевлев. Я догадался,
что, по задумке Игоря Валерьевича, именно в этом ковше символически покоился
сгоревший прах Оглоблина. Отливка универсально олицетворяла надгробье, гроб,
покойника и могилу.

Мы сгрудились вокруг остывающей формы с Оглоблиным, как в торжественном карауле,
и простояли почти до трех часов утра. Наконец, Игорь Валерьевич бережно извлек из
опоки еще теплый крест, собственноручно отбил литник. Видимо, форма была сделана
не очень аккуратно – на обратной стороне креста имелись газовые раковины, но это
не имело особого значения. Наш мертвый товарищ по-прежнему был с нами. Он,
бывший при жизни несгибаемым и прочным, стал после смерти чугуном, – так торжественно
и гордо думалось мне.

На рассвете мы возвратились к Возгляковым. Тяжелый крест воткнули в землю под
старой сгорбленной яблоней в саду, чтобы Анна в любую минуту могла приходить к
Оглоблину на могилу.

Потом Сухарев отогнал «раф» на водохранилище – с гибелью Оглоблина автобус уже
не принадлежал нашей читальне. На берегу в укромном месте Саша растыкал удочки,
выложил на газете нехитрую закуску и опорожненную водочную поллитровку. Если бы
милиция начала искать исчезнувшего Оглоблина, то, обнаружив опустевшую стоянку,
брошеный «раф» и удочки, решила бы, что незадачливый рыбак спьяну полез в воду и
утоп.

Просмотров: 471 | Добавил: SergLaFe | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]